Бегу ошарашенно по бесконечно длинной улице с головокружительным видом на старые, каменные башни.
Спешу в «Средневековый Манхэттен» на встречу с туристами.
Но не могу не остановиться около железной калитки, за которой огромный куст розы смотрит на меня укоризненно огромными цветами-глазами: ну, что, так и закружишься в суете мирской, не подойдешь даже вкусить аромат моей благоухающей экзистенции?
Мне уже стыдно перед розой.
Останавливаюсь, прикасаюсь к листочкам, подношу нос к нежнейшей плоти лепестков и вдыхаю, вдыхаю, вдыхаю.
Бабушка-колокольчик с волшебной палочкой, которая служит ей опорой, взмахивает ей в мою сторону и, семеня ножками-веточками, спешит ко мне навстречу, надрывно хрипя, тонким голоском: «А слышите, как она пахнет! Этой розе уже сто лет, вот сколько живу, столько ее помню. Розы больше не пахнут… а эта, эта единственная пахнет».
Мотаю в согласии головой. Если бы мы были одного поля ягодки, я бы могла хитро прищурить глаз и запеть «Когда мы были молодые, и розы красные цвели…» Старушка бы захохотала в ответ, и мы бы оставили наши палки-подпорки, дела добела, заботы-хлопоты и бросились бы вальсировать под кустом розы на улице с видом на дома-башни.
Но мы из разных ассоциативных жизненных конструкций. И я просто желаю старушке хорошего дня, она машет мне своей волшебной палочкой в ответ, подняв ее над седой головой аккуратно подстриженного одуванчика.
И, освященная доброй волей мудрой феи, я спешу дальше, в заботы-хлопоты, дела добела.
Все, что нас порой объединяет: тебя, меня, розу, бабушку-колокольчик — это жизнь. И это так много — как сама весна.
Спешу в «Средневековый Манхэттен» на встречу с туристами.
Но не могу не остановиться около железной калитки, за которой огромный куст розы смотрит на меня укоризненно огромными цветами-глазами: ну, что, так и закружишься в суете мирской, не подойдешь даже вкусить аромат моей благоухающей экзистенции?
Мне уже стыдно перед розой.
Останавливаюсь, прикасаюсь к листочкам, подношу нос к нежнейшей плоти лепестков и вдыхаю, вдыхаю, вдыхаю.
Бабушка-колокольчик с волшебной палочкой, которая служит ей опорой, взмахивает ей в мою сторону и, семеня ножками-веточками, спешит ко мне навстречу, надрывно хрипя, тонким голоском: «А слышите, как она пахнет! Этой розе уже сто лет, вот сколько живу, столько ее помню. Розы больше не пахнут… а эта, эта единственная пахнет».
Мотаю в согласии головой. Если бы мы были одного поля ягодки, я бы могла хитро прищурить глаз и запеть «Когда мы были молодые, и розы красные цвели…» Старушка бы захохотала в ответ, и мы бы оставили наши палки-подпорки, дела добела, заботы-хлопоты и бросились бы вальсировать под кустом розы на улице с видом на дома-башни.
Но мы из разных ассоциативных жизненных конструкций. И я просто желаю старушке хорошего дня, она машет мне своей волшебной палочкой в ответ, подняв ее над седой головой аккуратно подстриженного одуванчика.
И, освященная доброй волей мудрой феи, я спешу дальше, в заботы-хлопоты, дела добела.
Все, что нас порой объединяет: тебя, меня, розу, бабушку-колокольчик — это жизнь. И это так много — как сама весна.